Катерина Пытлева пришла на телевидение в 14 лет и почти 30 лет работала в медиа. После событий 2020 года она вместе с мужем и маленькими детьми была вынуждена уехать из Беларуси в Литву. Позже у Катерины обнаружили рак молочной железы. Сейчас она в ремиссии. Мы поговорили с Катериной о том, почему после десятилетий в медиа она решила сменить работу, как болезнь помогла пересмотреть отношение к трудоголизму, что ее дети помнят о Беларуси, почему она больше не живет в ожидании возвращения и что на самом деле для нее означает быть «сильной женщиной».
Читайте также: «В начале ты не спишь по ночам». Брестчанка стала соучредительницей фонда в Кракове, чтобы помогать украинским беженцам
«Я сейчас просто кайфую от жизни»
— Вы фактически с 14 лет были прежде всего журналисткой — работали с микрофоном, перед камерой. Но относительно недавно сильно поменяли основную деятельность. Расскажите, чем вы занимаетесь сейчас?
— Сегодня моя работа почти совсем не связана с журналистикой. И я очень кайфую от того, что делаю. Честно говоря, не думала, что к своим 43 годам, после почти 30 лет служения медиа — я по-другому не могу это назвать — и такого рьяного трудоголизма найду себя в совершенно другом деле и буду получать от него столько удовольствия.
Я работаю в Humana (крупнейшая литовская компания, которая занимается секонд-хендом и имеет представительства по всему миру — прим. ред.), в отделении винтажной одежды, и занимаюсь коллекцией Grunge. По сути, возвращаю вещи к жизни. Крашу, вышиваю, рву джинсы, чиню или как-то переосмысляю куртки, бомберы, косухи.
Это очень творческий процесс. Я смотрю на вещь и думаю: что можно с ней сделать, чтобы людям было классно и интересно ее носить?
Причем еще живя в Минске, я специально приезжала в Вильнюс и ходила в Humana. И кто бы мог подумать, что спустя 15–20 лет я сама буду здесь работать?
Мне близка и сама идея апсайклинга. Я биолог по образованию, много лет занималась экологическими проектами. В эпоху быстрой моды, когда вокруг огромное количество одежды, мне нравится давать вещам новую жизнь.
При этом журналистика полностью не исчезла из моей жизни. Я работаю пиар-менеджеркой альянса «Зеленая Беларусь», занимаюсь информационными кампаниями, отдельными журналистскими проектами.
Но после последних шести лет этого безумного стресса и давления я будто наконец выдохнула, вернулась к себе и сейчас просто кайфую от жизни. Наверное, могу сказать, что пришла к очень хорошей точке своей жизни.
«Под капельницей записываешь интервью и гордишься этим — это нездорово»
— В одном из прежних интервью вы говорили, что журналистская работа была вашим главным антидепрессантом. Почему работа приобрела для вас такое значение?
— Думаю, дело было не столько в журналистике, сколько вообще в моем отношении к работе. Когда я была подростком, в семье был очень тяжелый период. Умерла мама, папа был в депрессии. И телевидение, куда я пришла в 14 лет, стало для меня тем миром, в котором я спасалась от реальности, где все было плохо, больно и очень некомфортно.
Позже мы проговаривали это с психологом, и я поняла, что именно там, наверное, была одна из причин моего трудоголизма. Я всегда ставила работу на первое место.
Долгое время мне казалось, что это нормально. Если чем-то занимаешься, нужно делать это на сто процентов. Я и сейчас так считаю, но при этом нужно понимать: жизнь — не только работа.
— Вы говорили, что именно болезнь помогла вам избавиться от трудоголизма. Как это произошло?
— Я остановилась в тот момент, когда поняла, что такой трудоголизм уже мне не на пользу. Когда ты настолько погружен в работу, что под капельницей на химиотерапии записываешь интервью и гордишься этим, — я считаю, что это нездорово.
Когда понимаешь, что можешь умереть в любой момент — а для меня это ощущение до сих пор актуально, — начинаешь совсем иначе смотреть на все, что тебя окружает.
Однажды я услышала фразу, которая очень меня зацепила: «Ваши дети не вспомнят вашу дополнительную работу». Даже сейчас это произношу — и у меня ком в горле.
После этого я поняла, что нужно по-другому выстраивать жизнь. Чтобы мои дети росли не в офисе, как в первые годы нашей эмиграции, а запоминали что-то другое. Музеи, походы… Жизнь.
Читайте также: Еще одну беларускую телеведущую сняли с эфира из-за поста в соцсети
«Они не помнят дома»
— Вы говорили, что хотели бы дать детям детство лучше собственного. Как вам кажется, получается?
— Да, сто процентов. Тут даже добавить нечего. У них есть любящие родители. Они растут в любви, во внимании, путешествуют, открывают для себя что-то новое. Я считаю, что в этом смысле мы с мужем справились.
— Вы говорите с ними о тяжелом — войне, репрессиях, вашей болезни?
— Да, обо всем. Они знают, почему мы не можем приехать в Беларусь, почему маме и папе пришлось уехать. Мы говорим про войну, про репрессии, про политзаключенных. Они знают, что папа тоже сидел в тюрьме.
Про мою болезнь они тоже знают. К счастью, сейчас уже практически не вспоминают этот период. Насколько я вижу, их это не травмировало.
— А понимают ли они, что живут в эмиграции? Ждут возвращения домой?
— Они не помнят дома. Когда мы уезжали, им было три с половиной года. Беларусь они помнят какими-то отдельными вспышками: лето на даче у бабушки — и все.
Даже квартиру, в которой они родились и прожили первые годы жизни, они уже не помнят. Но при этом понимают, что живут не в своей стране, что они эмигранты.
Они ходят на беларуские мероприятия, знают песни на беларуском, мы разговариваем с ними на беларуском. Они осознают, что они беларусы. И нам удалось привить им это ощущение — понимание того, где их корни.
Мне кажется, в эмиграции это очень важно: понимать, что ты не просто какой-то чужеродный элемент в другой стране, а знать, откуда ты.
— А вы сами часто думаете о возвращении в Беларусь?
— Нет. Я больше об этом не думаю. Очень долго я жила с ощущением, что мы на чемоданах: вот-вот вернемся, вот-вот все произойдет. А потом поняла, что это страшно выматывает и не дает тебе жить.
Жизнь-то проходит. И время, которое ты проводишь в ожидании, уже никто тебе не вернет. Поэтому, когда появится возможность вернуться, тогда мы будем об этом говорить. А сейчас такой возможности нет. Сейчас мы живем здесь.
«От онемения я перешла к медитативному молчанию»
— Недавно вы сказали очень сильную фразу: «Когда я уехала из Беларуси, я онемела». Это ощущение все еще с вами?
— В первую очередь это касается творчества. Раньше, когда у меня были непростые периоды в жизни, поэзия и музыка очень помогали выплеснуть все, что происходило внутри, переложить свое состояние в стихи.
А за последние шесть лет я написала, наверное, только одно стихотворение. Оно начинается строками: «Моя страна сидит в тюрьме».
Для меня творчество всегда было очень большой частью личности и жизни. У меня выходила книга, было много творческих вечеров, моноспектаклей. Поэтому в этом смысле онемение пока продолжается.
Возможно, просто еще не созрело то, что я могу и хочу сказать. А с другой стороны, иногда думаю: онемение ли это вообще? Может быть, когда все все понимают и все важное уже сказано, нет смысла снова это проговаривать.
Наверное, сейчас я от этого онемения перешла к медитативному молчанию и созерцанию. И нашла в этом какой-то свой покой.
Читайте также: Мова перамен. Маладая маці з Брэста: «Пачынайце чытаць па-беларуску яшчэ ў перыяд цяжарнасці»
«Ремиссия — это жизнь на пороховой бочке»
— Сейчас вы в ремиссии. Что для вас означает это слово? Это полное облегчение или все-таки нет?
— Это очень сложно объяснить. Очень долго ждешь, когда тебе наконец скажут: все, ремиссия. И услышать это, конечно, огромное облегчение.
Но потом начинаешь понимать, что ремиссия — это не совсем то же самое, что выздоровление после обычной болезни. Вот вы болели гриппом, потом выздоровели — никто не говорит о ремиссии от гриппа. А здесь понимаешь, что болезнь где-то рядом. Как будто стоит у тебя за плечом, ходит вокруг.
И сейчас любое недомогание может вызвать панику: а вдруг болезнь вернулась? Это такая жизнь на пороховой бочке.
При этом она может быть комфортной, спокойной, очень радостной и счастливой. Я действительно сейчас очень счастлива.
— Что помогает вам справляться со страхом?
— Я стараюсь делать все, что могу. Слежу за собой, занимаюсь йогой, много хожу, внимательно отношусь к своему телу. Но это ничего не гарантирует. У меня есть генетическая предрасположенность, поэтому многое вообще может от меня не зависеть.
Когда меня накрывает, муж все время говорит: «Катя, ты же делаешь все, что можешь». И это действительно немного успокаивает.
«Я не сильная женщина»
— Вас часто называют сильной женщиной. Вам самой близко это определение?
— Сильная женщина в растерянности.
Недавно я слушала книгу, и там была фраза, которая мне очень откликнулась: «Я не сильная женщина. Я женщина, которая оказалась в трудных обстоятельствах и выжила».
Потому что я действительно могла не выжить. И я сейчас не про болезнь. Я про многие обстоятельства своей жизни: смерть родителей, потерю ребенка, миграцию и все остальное.
Конечно, проходя через эти сложные этапы, я становилась в чем-то устойчивее, в чем-то сильнее.
— А что все-таки было вашей главной опорой в последние годы — собственная устойчивость или люди рядом?
— Семья, конечно.
Это и мотивация — ты понимаешь, ради чего нужно держаться и бороться, — и одновременно подпитка. Обнимать своих любимых людей, проводить с ними время, вместе радоваться — это дает огромный ресурс.
И мотивацию, и ресурс.
Читайте также: Мова перамен. Журналістка з Брэста: «Мова палягчае жыццё і дапамагае дачцэ кантактаваць з дзецьмі з Польшчы і Чэхіі»
Будь на связи и в безопасности: подключи BGlobal VPN
Наш канал в Telegram. Присоединяйтесь!
Есть о чем рассказать? Пишите в наш Telegram-бот. Это анонимно и быстро
Сообщить об опечатке
Текст, который будет отправлен нашим редакторам: